• Семейное древо, селфи и поиски идентичности (статья Полы Николсон)

  • Семейное древо, селфи и поиски идентичности.

    Взгляд Полы Нельсон на развитие идентичности в 21 веке.

    Для многих изучение семейного древа или генеалогия стали любимым способом времяпровождения.  Огромное количество тв шоу, журналов и книг посвящены этой теме. Генеалогия привлекает тем, что изучение семейной истории дает нам возможность понять, чем занимались наши предки изо дня в день, куда вела их жизнь и чего они от нее ждали. Почему нам не все равно? Почему за последние годы стало столь популярным изучение данного вопроса? И какой здесь присутствует  психологически подтекст? 

    Некоторое время назад я заинтересовалась, почему давно почившие родственники вызывают столь бурные эмоциональные реакции у большинства людей. Какой эффект окажет на меня подобная информация? Когда я оставила свой университетский пост полного рабочего дня, у меня появилась возможность выяснить это. Процесс исследования своего семейного древа привел меня в восторг, и я начала понимать, как работают очевидные эмоциональные триггеры, используемые в передачах подобного рода. Мне захотелось узнать больше. По привычке, я обернула методы, используемые при изучении аспектов жизни других людей для воссоздания данных обо мне и моем происхождении пугающее предприятие. Так, используя ряд документов, фотографий, семейных мифов, историй и текстов, я планировала расширить свой диапазон знания и понимания психологического и исторического/временного опыта моих предков.

    Такой взгляд в прошлое несколькими способами формирует нашу идентичность, наше место в современной культуре, географическое и историческое положение. Во-первых, мы можем в рефлексивной манере взаимодействовать с архивными базами данных, захватывающими семейными историями, фотографиями и другими источниками. Во-вторых, семейные истории могут стать связующим звеном в нашим непрекращающемся психологическом «проектировании себя», включая соотношение селфи со старыми семейными снимками. Третьим и ключевым пунктом стоит отметить то, что такие семейные истории могли бы возыметь терапевтическую пользу с потенциальным положительным влиянием на наше физическое здоровье.

    Конечно, для социальных учёных и психологов в частности, фокусирование себе, своей идентичности не является чем-то новым или эксклюзивным, когда речь идет о тех, кто исследует свои корни. Важно то, как мы проживаем наши жизни в настоящем. Рассмотрим энтузиазм представителей 21-го века к селфи и персональным статусам в соц. Сетях, таких как Facebook и Instagram. Публикация статуса во внешний мир отображает различную степень уверенности в рассказе своей истории. Кто из нас не хотел бы, чтобы друзья знали, что вы в данный момент наслаждаетесь вечеринкой, или выращиваете орхидеи у себя в теплице, или отправились в тур по Шотландским нагорьям. Кто, хотя бы однажды, не делал украдкой селфи? Внимание к тому, как часто другие лайкают то, что вы делаете, как вы выглядите, где вы находитесь, или с кем вы, очевидно, является неотъемлемой частью личного удовлетворения, как и наша история о том, кто мы есть на самом деле, история, над которой мы неустанно работаем. И в этом смысле наши предки также неотделимы от нас, кем бы они не оказались. Создавая себя для того, чтобы придать нашим жизням смысл, мы также можем создавать наши семейные истории, чтобы придать смысл нашему самоопределение, идентичностиМы придаём себе значение за счет того, что находится вокруг нас и как оно нам отвечает, на нас реагирует. Но неужели  информация о нашем прошлом, наших семьях, нашем происхождении дает развитие этой истории? Добавляет ли существенно нашему самовосприяимю и пониманию?

    Расширяя знания

    Преследование семейной истории стало относительно простым (что отчасти объясняет популярность). Мы можем быть вовлечены в наше прошлое, просто сидя перед компьютером и проверяя публичные записи. Мы начинаем ценить то, что у наших предков были имена, адреса, места работы, мужья или жены, дети, жильцы… Эти люди были настоящими, вне зависимости от того, слышали ли мы о них в семейных легендах. Каждый из них является частью того, как и, возможно, почему мы здесь сегодня. Их жизни сформировали наши. Эти живые эмоциональные связи стоят за слезами, которые проливают знаменитости, когда в ТВ шоу говорят о жизни их предшественников. Но действительно ли личности ушедших — то кем они были, как они жили, как они умерли, и что они делали со своими жизнями — влияет на наши самовосприятие? Именно в этот момент мы обращаемся к психологии, и некоторые ответы доступны в рамках социальных и эволюционных исследований и теорий. 

    У меня были достаточно скудные знания о своей семье до тех пор, пока я не начала добавлять некоторые фрагменты, которые я обнаружила во время своего официального поиска и связала с уже имеющейся информацией. Обоим моим родителям было по 40 лет, когда я родилась, мой отец был младшим из пяти детей, моя мама — десятым ребёнком из одинадцати. Это ограничило мой личный опыт общения со старшими поколениями, потому что большинства из них уже не было в живых, когда я стала способна продуктивно общаться со взрослыми. Так, например, младший из моих первых кузенов на 13 лет старше меня а другая кузина умерла в 2017м году когда ей был 101 год. Это разница в возрасте дистанцировала меня от возможности получить полноценную информацию о своем происхождении.

    Когда я читала книгу социального историка Эллисон Лайт («Простые Люди: История Одной Английской Семьи), где она придает значение изучению генеалогического древа, я почувствовала укол ревности. Лайт могла разговаривать с людьми, у которых были ключевые знания о прошлом ее семьи, и сама она имела возможность посетить места, где они жили и работали. Особый интерес во мне пробудило то, что она смогла показать связь между своими предками, культурой английского рабочего класса и истории параллельно развивая свое понимание того, как они жили.

    Также, анализ Антоним Бифалко трёх поколений польской семьи выявляет психологические последствия войны, вражеской оккупации и мира в течение истории и культурных изменений произведённых на личностные идентичности, привязанности и жизнестойкость (способность быстро восстанавливать душевные силы). Обе эти работы продемонстрировали мне, как семейное древо позволяет нам учиться на прошлом, осознавая, что глубина эмоциональных связей в этом проекте гораздо больше, чем мы можем себе представить. Мы можем узнать о себе с эмоциональной интимной точки зрения, но мы также можем узнать о социально-исторических, политических условиях, в которых существовали наши предки, и которые связывают с более широким пониманием истории и нашей собственной психологии.

    Эриксон и Боулби.

    Психологические истории двух известных психологов только усиливают данную точку зрения. Эрик Эриксон, психоаналитик, привёл всеобъемлющее объяснение того, как сложные отношения между культурой, географией и биологией влияют на развитие идентичности. Жизнь Эрика Эриксона и в результате, модель психосоциального развития подтверждает то же мультидициплинарное содержание, которое пронизывает наши жизни и воздействует на нас как психологов. Эриксон учился и практиковался в Европе, прежде чем переехать в Соединенные Штаты Америки. Его жизнь и интерес к идентичности являются продуктами его собственного происхождения. Мать была еврейкой, которая за несколько месяцев до того, как Эрик родился, еще не была накома со своим будущим еврейским супругом, так что единственная информация относительно личности биологического отца Эрика это то, что он был датчанином, но не евреем. По подтверждении беременности, его мама переехала в Германию, где позже вышла замуж за еврейского педиатра Теодора Хомбургера. Хомбургер усыновил Эрика, который впоследствии всегда использовал эту фамилию в своем имени. Гораздо позже Эриксон переехал в США, женился и стал христианином. Его интерес к вопросам идентичности, культуре и биологии не удивительны. 

    Одним из двигателей моего квеста по генеалогии было посещение семинара посвящённого Джону Боулби в клинике Тавистока в Лондоне. Что пришло мне на ум, так это то, насколько интерес и вовлечённость молодого Джона Боулби явились результатами его личностного опыта. История семьи Боулби содержит в себе много примеров потерь и расставаний. Его родители вели очень независимую жизнь рефлексируя собственные ожидания, основанные на семейном происхождении. Мама и родня Боулби жили в основном Шотландии. Его мама передала всю заботу о детях на нянечек. Когда его первая любимая нянечка покинула родительский дом и забота о нём было передана другой, в связи с преобладающей культурой высшего общества задача стояла не избаловать ребёнка. Позже он писал что очевидное лишение ласки и любви оставило пожизненный эмоциональный шрам. Его отец хирург жил и работал в Лондоне так что когда мама навещала своего мужа, она не общалась с детьми и нянями месяцами. Дедушка Боулби по папиной линии был убит когда отцу Боулби было всего пять лет.  Должно быть, это повлияло на способности его отца соблюдать эмоциональную дистанцию от детей и жены. В то время как отец Боулби сам не фокусировался открыто на собственной ранней потере, Боулби это заинтересовало. Он также верил что интеграционные поведенческие эмоциональные паттерны, возможно, имеют большее значение, нежели непосредственные отношения лицом к лицу. 

    По моему мнению, и Эриксон и Боулби установили связи между тревожным происхождением и тем, как данное происхождение может быть переведено психологически эмоционально через поколения, которые физически никогда друг друга не знали. Стали бы они исследовать эти клинические вопросы, если бы не фона прошлого?

    Проектирование себя. Селф.

    Сильный мотив для нашего увлечения генеалогией — это открытия, которые являются частью непрекращающегося проектирования «себя»: получать, развивать и понимать сущность того, кто мы есть, что мы собой представляем.

    Данная миссия случается потому, что селф — это не просто пассивная или фиксированная сущность, но то, что продолжает формироваться за счёт наших взаимодействий и интерпретаций окружающей среды, влияния других людей и образований. Означает ли это что знания о наших предках могут быть также частью такого взаимодействия?

    Как индивидуальности мы действуем, чтобы продвигать себя, развивать историю или рассказ о том, кто мы есть, были и планируем быть. Психологический механизм, который позволяет существовать такой рефлексивности — это думать особым объективно о себе таким способом, чтобы «вести переговоры» с самими собой, в то время как мы ищем свое место в разнообразии каждого дня и в более длительном контексте. Это продолжающаяся беседа потенциально простирается до нашего генетического и социального семейного прошлого, чтобы определить наше место в психологическом, историческом, культурном и политическом мирах.

    Наше самосознание или идентичность формируют базу того, как мы взаимодействуем с нашей социальной и физической окружающей средой, и психологическое развитие является последствием. Мы, в качестве активных и чутких, отзывчивых социальных агентов, продолжаем придавать смысл тому, кто мы есть с течением времени. Это значит, что с тем как мы прорабатываем и отвечаем продолжающейся информации о нашем биологическом, психологическом и более широком жизненном контексте, мы управляем той историей, которую мы сами о себе рассказываем, и пытаемся спроектировать её на тех, кто нас окружает.

    Этот рефлексивный проект или проекция себя таким образом состоит из активно поддерживающих составляющих логического целого, хотя и постоянно проверяемых историй. Таким образом, получая опыт и понимание наших социальных, интеллектуальных и физических пределов, наше дискурсивное сознание развивается. В результате, знание и понимание наших предков может быть интегрировано и благоприятствовать нашему сознательному или бессознательному чувству самоидентификации.

    В век технологий селфи является одним из способов, с помощью которого люди поддерживают и проверяют свои историиИногда, возможно неосознанно, селфи могут иметь  саморазрушающий эффект, есть доказательство того, что молодые женщины, в частност, используют селфи как средство получить одобрение физического восприятия себя. Многие современные исследовательские работы по селфи фокусируются именно на этом аспекте. Также существуют доказательства того, что генеалогические иследования могут быть использованы для того, чтобы улучшить социальный статус, опираясь на происхождение королевских кровей или предков известных или же пользующихся дурной славой личностей. Однако, исследование семейной истории может также быть разочаровывающим или даже разрушающим для тех, кто обнаружит неприятные корни. В то время как селфи и другие формы социальных медиа, документирующие нашу жизнь, наши тела и поведение предоставляет само-генерированные повествования, добавляя информацию к поиску аутентичного себя, генеалогическая информация такого не делает, хотя мы можем также отредактировать данные, чтобы соответствовать желаемый модели о том «кто мы есть».

    По сути, селфи и изучение генеалогического древо является просто разными дорожкам , ведущему к одинаковому результату. Также как селфи представляет автопортрет, возможно немного улучшенный, в контексте временного и географического пространства человека, социальных сетей и внешности, генеалогический проект в равной степени помещает нас во времени, пространстве, социальном статусе и в физическом состоянии. Оба они являются временными проектами себя, тем что мы думаем мы собой являем, хотим быть или построить сквозь призму того, как другие действуют, существуют или существовали вокруг нас.  Изучив своих предков, мы можем теперь расширить проектирование себя, учитывая исторические, культурные и биологические доказательства, чтобы улучшить повествование.

    Несколько причин по которым стоит быть осторожными

    Как социальный критический психолог я глубоко осознаю возможности пагубного использования семейных корней в евгенике, наглядно выраженных во взглядах Фрэнсиса Гальтона (кузена Чарльза Дарвина), что «гений» передается сквозь поколения,  и, «генетическое стадо» общества может быть улучшено за счёт разведения красивых умных и в общем-то, здоровых людей. В 30-е годы нацисты опробовали это на практике, форсируя браки между типичными арийцами и убийством тех, кто не подходил под данную модель. Исследование наших предков включает вопрос по разбору этнического и расового происхождения, являющихся центральными для наших идентичностей; и большинство коммерческих онЛайн генеологических баз данных предоставляет возможность анализа ДНК, в особенности фокусируясь на этническом и географическом происхождении. 

    Этническая или расовая принадлежность, кажется, представляют интерес для большинства заинтересованных в самопознании. В популярной прессе были примеры того, как люди, которые верили что принадлежали к одной этнической группе затем обнаруживали, что это не так, с дальнейшими примерами тех, кто осознанно преднамеренно заявлял о лжеэтническом происхождении, что впоследствии вызывало неприятие и замешательство. Одним из первых людей, с кем я работала клинически много лет тому назад была Польская набожная католичка в депрессии, страдающая от психопатических эпизодов, с которыми она не могла справиться. Назовём её Аня, она была воспитана в монастыре, где жила во время вторжения и оккупации нацистами ее страны, а через много лет узнала, что люди, которых она считала своими родителями на самом -то деле спасли её, еврейского ребёнка, после того как её биологический родители были убиты. Аня никогда не смогла восстановиться от такого шока, это бросило вызов всему, во что она верила о самой себе (как она себя воспринимала). Случай с Анной — это крайний пример активизированных симптомов от посттравматического стресса. Однако для всех нас исследование того, кто мы есть — это деликатный, сложный и потенциально проблемный опыт (практика).

    Осведомлённость в политически и культурно-чувствительных вопросах часто ослабевает, когда мы говорим о том, как мы видим себя, если сфокусироваться на семейной истории. 

    Выводы

    Психологически, исследования семейной истории предлагает рефлективное пространство подумать о своем поведении, личности и ожиданиях, базируясь на знаниях о тех, кто был до нас. Физически, мы часто приписываем нашу внешность и личность к определённым членам семьи, но более того, наше здоровье и потенциальные риски также имеют отношение к прошлому нашей семьи. По такому случаю то, что мы узнаем о наших предках может быть разочаровывающим или одухотворяющим —  все семьи имеют секреты, и ни для кого не составит труда проследить предков королевы Виктории, в то время как жизнь обычного человека может быть скрыта, но также и хорошо задокументирована. Так, например, я обнаружила что мои бабушка и дедушка не могли пожениться. Моя бабушка до встречи с дедушкой была в  зависимо-насильственных отношениях, и потребовалось несколько лет, чтобы завершить эти отношения. Бумаги на развод были доступны, но последующего замужества не последовало.

    Мы можем злиться на действия наших предков, на их счёт, в случае, если у них была тяжелая жизнь, в случае, если мы узнаем, что человек умер рано во время войны или от болезни, вследствие бедности и детских смертей от эпидемии или плохого медицинского ухода (имеется ввиду неразвитой медицины). Мы можем даже почувствовать себя несчастными из-за жестоких браков или преступлений завершенных против или кем-то из наших предков. Вот что обычно вызывает слёзы на популярных ТВ Шоу. Конечно, в каждом семейном древе есть также истории счастья и успеха. Но является ли это также справедливо если мы говорим о селфи. Насколько глубоко мы можем почувствовать о том, кто мы есть действительно, когда мы изучаем улучшенные картинки-автопортреты. Остались ли они частью нашей жизни? Я несколько сомневаюсь, что некоторые из этих картинок также (как и предки, изучение) заставят нас затаить дыхание.

     

    Оригинальная статья взята из британского журнала The Psychologist за ноябрь 2018

    thepsychologist.bps.org.uk/volume-31/november-2018/family-trees-selfies-and-our-search-identity

%d такие блоггеры, как: